***
Не знаю, как начать. Несколько дней мечтал о том, как сяду за компьютер и начну писать... С трудом удерживаюсь от того, чтобы не написать «дорогой дневник!».
Не знаю, зачем надо описывать то, что со мной произошло. В назидание потомкам? Каким потомкам, моим, что ли? А у меня их нет и быть не может. После двух лет работы на Нептунианских атомных рейсах, где свинцовая броня выдавалась только офицерам высшего ранга... В общем, я там был рядовым астронавтом. Договор о необвинении работодателя подписывал, а как его не подпишешь. В том возрасте хотелось романтики, интересной работы хотелось. Да, было интересно. Но детей у меня не будет. Разве что я надумаю клонироваться, что вряд ли, потому что я не люблю клонирование, как-то совсем не уважаю. Зачем создавать свою копию? Ребенок должен нести в себе гены обоих родителей, а иначе это не ребенок. Так что никаких потомков. А дать почитать эти записи я никому не смогу. Закрою их в своем личном компьютере на тридцать три пароля, спрячу. Кто-нибудь когда-нибудь прочтет. А даже если и нет, все равно я должен облечь все в слова, чтобы избавиться от сжигающего ощущения знания новой истины. Чтобы не мучиться знанием, а просто знать.
Это произошло во время рейса астролайнера «Акробат», на котором я работаю сейчас вторым пилотом. При прохождении через слои астероидного поля «Лапидус-М» у нашего корабля было незначительно повреждено внешнее бортовое экранирование. Лететь так можно, но не нужно. Конечно, следовало бы доверить починку роботам, но всем прекрасно известно, как астронавты относятся к этим тупым, медлительным и занудным шедеврам человеческой мысли. Они будут три дня ковыряться, ощупывая каждый винтик, а когда устранят поломку, весь экипаж уже от скуки завоет. И хотя это против инструкции, астронавты предпочитают выходить на борт кораблей сами, несмотря на то, что это полагается делать «только в случае чрезвычайной необходимости». А у нас, говорят, что ни ситуация, то чрезвычайная необходимость. Итак, на борт вышли я и Нобель Паркер. Впоследствии именно мгновенная реакция Нобеля спасла мне жизнь. Мы уже почти все сделали, когда я наткнулся на неисправный запасной блок экранирования. И дернула же меня нелегкая в него сунуться! Хотя зря я так, рано или поздно кто-нибудь все равно бы полез в него, и кончилось бы все точно так же. Неисправной у него оказалась и диафрагмальная задвижка. Мгновенное перераспределение сжиженной плазмы оторвало меня от борта лайнера и швырнуло в открытый косм. Ситуация, мягко говоря, неприятная, учитывая, что на мне, впрочем, как и на Нобеле, был легкий скафандр без рации и излишнего запаса кислорода. А по уже упомянутой инструкции мы должны были выходить на борт только в тяжелой амуниции с полным жизнеобеспечением. Но мы пренебрегаем столькими инструкциями ради облегчения собственного труда, что на это уже перестаешь обращать внимание. Пока, как известно, гром не грянет. У Нобеля было около двух минут, чтобы помочь мне, потому что, как я выяснил позже, меня затянуло бы в тот самый уже навредивший нам «Лапидус-М», и там бы мне уже никто не помог. Но Нобель действовал точно и решительно. За мной был выслан челнок, поймавший меня у края астероидного слоя. Эти две минуты показались мне вечностью.
Лайнер, как это увиделось мне, ухнул куда-то вниз, я видел, как он очень быстро становился маленьким. В течение двадцати пяти-тридцати секунд он уменьшился до состояния окружающих звезд, и я потерял его из виду. И вот тогда я увидел. Хотя это не совсем правильное обозначение происшедшего; наш язык, как я теперь понимаю, слишком беден, чтобы отразить то, что я почувствовал. Придется ограничиться простыми словами.
Там, среди звезд я, Виктор Сантана, мужчина тридцати двух лет в трезвом уме и твердой памяти, астронавт с пятнадцатилетним стажем, — я видел Бога. Нет, не картину, не что-то конкретное, просто это знание вошло в меня. Так, наверное, постигают истину. Бог — это вся Вселенная. Все межзвездное пространство, весь безбрежный косм пронизан Богом. Все, что мы считаем вакуумом, заполненным радиоволнами, — это божественное проявление. А шарики планет с их тонкой пленкой атмосферы и звезды с их плазменным ореолом — просто вкрапления в божественную структуру. И одновременно ее проявления. Там, оторванный от корабля, оказавшийся вдали от всего экранирования, один среди звезд, как мне тогда показалось, я это понял. Увидел. Услышал. Узнал.
Меня спасли. Я никому не рассказал о том, что узнал, плавая в косме. Может, потомки и сочтут это трусостью. Но это не трусость, это расчет. Во-первых, я недолго удержался бы на работе, начни я говорить подобные вещи. Астронавт не должен бредить о мистических вещах. Он должен быть реалистичен, иначе, как считается, он не сможет нормально работать. Загадочное влияние астроперелетов на психику людей и так давно уже бередит душу врачам. Я выбрал кресло лайнера, а не комфортную комнату в клинике для умалишенных. Но есть еще и во-вторых. Во-вторых, о Боге нельзя говорить, говорить вот так вслух, с кем ни попадя. Кому суждено, тот и так увидит истину. Поэтому я и пишу, — дурацкая привычка облекать все переживания в слова, свойственная каждому человеку плюс невозможность поговорить с кем-либо об этом. Но это еще не все, что я хотел написать.
Бог сказал мне, хотя это неуместное слово по отношению к Богу, но тем не менее он сказал, а я услышал, что наши миры множественны. И не просто множественны, а открыты взаимоконтакту. И еще я услышал, что я могу ходить через границы миров, как могут и все люди, но зато я, как немногие, могу видеть двери между мирами. Точнее, смогу видеть их с этой минуты. И я действительно видел двери. Три месяца прошло с того запомнившегося мне полета на «Акробате». И с тех пор я видел четыре двери. И убедился, что никто другой их не видит. Но это были именно они, ошибиться я не мог. Две на Луне, одна на Земле, одна на Плутоне. И я чувствовал, что могу в них войти. Но я не вошел. Трусость? Считается, что единственное, чего боятся астронавты, это обвинения в трусости. Но я не боюсь, возможно, потому что об этом никто не знает. Я не чувствую себя готовым к тому, чтобы войти. Когда-нибудь в моем сознании что-то переменится, и я войду в одну из таких дверей. После этого я снова открою эти записи за тридцатью тремя, хотя их скорее всего будет просто три, паролями и продолжу свои записи. Когда-нибудь.
Решил сделать еще одну запись. Раз уж я начал записывать, буду понемногу продолжать. Пишу потому, что принял решение. Как только «Акробат» окажется на Плутоне, а там у нас планируется восьмидесятичасовая стоянка, я войду в дверь, если, конечно, она все еще там. Наверное, она никуда не делась, потому что с той, что я видел на Земле, ничего пока не случилось. Стоит, сверкает. Только в нее идти мне не хочется, за ней переливается и пульсирует зеленая темнота, и она мне очень не нравится. Дверь на Плутоне красивее и приятнее на вид. Я знаю, что вид может быть обманчивым. Но все равно я выбираю Плутон.
Теперь несколько слов о том, что сподвигло меня на принятие решения. Мне захотелось риска и новых ощущений. Но не тех, которые мне в неплохом объеме предоставляют астроперелеты, к ним я уже привык. Мне захотелось чего-то кардинально нового. Двери... Когда я начал видеть их, вся моя предыдущая жизнь, хотя так, наверное, нехорошо говорить, показалась мне тусклой. Двери не дают мне покоя. А толчком явился разговор с Джайной. Она пришла ко мне в гости несколько дней назад и заявила, что хочет со мной серьезно поговорить.
«Видишь ли, милый Вик, — сказала Джайна, — ты знаешь, что я тебя люблю, и мне очень хорошо с тобой. Но ты постоянно где-то мотаешься, твоя работа не для семейного человека. И я решила, что я выйду замуж. За Леонарда. Он тихий, спокойный, и он не будет, пойми, Вик, не будет мне мешать встречаться с тобой. У нас с ним будут дети. Ты ведь сам понимаешь, с тобой это невозможно. Невозможна тихая жизнь и невозможны дети. Но я вовсе не хочу с тобой расставаться. Если ты не против, будем встречаться, как и раньше». Конец цитаты.
Я выслушал ее речь, она взволнованно спрашивала, не обиделся ли я, а я отвечал ей полным набором банальностей, которые только смог придумать. Что я люблю ее и хочу, чтобы она была счастлива. И тому подобное. Я хорошо знал, что все люди моей профессии рано или поздно проходят через подобные разговоры, особенно те, кого работа сделала бесплодными. Я не удивился и тем более не обиделся. Но все же что-то во мне надломилось, и именно тоска по другим мирам нахлынула на меня с неожиданной силой.
Через одиннадцать дней я буду на Плутоне и войду в дверь. Наверное, надо писать с большой буквы — Дверь. Мне почему-то кажется, что все будет хорошо. И теперь я вернусь к записям после того, как вернусь с Плутона и оттуда, из-за Двери. Когда вернусь и если вернусь.
Дорвавшись наконец до компьютера в виде взятого напрокат ноутбука, решил немного позаписывать еще. Хотя неизвестно, когда я доберусь до места, где писал свои первые краткие записи, и доберусь ли вообще. Пока я очень и очень далеко. Далеко во всех отношениях.
Обозначу для ясности: я в другом мире. Здесь тоже есть компьютеры и многое из того, что есть у нас. Но техноуровень гораздо ниже, человек только-только ступил на Луну, и это обстоятельство еще подвергается сомнениям. Но начну по порядку.
На Плутоне Дверь действительно ждала меня. И я, взяв с собой необходимый минимум походного снаряжения, тот, что помещается в карманы, вошел в нее. Это было очень красиво. Дверь переливается вихрями фиолетово-розовых огоньков, и прохождение сквозь нее похоже на падение в безопасную бездну. Кажется, когда я проходил по ней впервые, я потерял сознание. Отключился в полете. Открыл глаза я, лежа на снегу. Кругом была снежная равнина без края и конца. Правда, в отдалении смутно виднелось что-то похожее на склоны гор. Оттуда доносился глухой рокот, я не понял, что это за звук. Только спустя какое-то время, я подумал, что так, наверное, гремят снежные лавины, хотя точно я не уверен до сих пор. Место показалось мне абсолютно негостеприимным, но, к счастью, я пробыл без сознания недолго. Обернувшись на Дверь, из которой я вывалился, я с ужасом заметил, что она тает. Она не была стационарной, как те Двери, которые я видел раньше. Сделав свое дело, она исчезала. Не имея ни малейшего желания оставаться на снегу, я нырнул в Дверь, как в воду, успев заметить, что мое дыхание превращалось в густой белый пар. В негостеприимном мире было очень холодно.
Во втором полете я не терял сознания и запомнил все. Если бы только можно было передать словами ощущение медленного падения, во время которого ты явно проникаешь сквозь что-то, чему нет обозначения в нашем языке, а кругом сплетаются разноцветные вихри, и темнота вокруг смешана пополам со светом.
Почувствовав под ногами твердую почву, я сделал шаг. Осмотрелся. Я стоял на траве. Дверь неторопливо таяла, по-прежнему не желая быть стационарной, но я не стал бросаться назад. Подсознательно я ждал, что Дверь бросила меня обратно, что я окажусь на каменистой почве Плутонианских задворков, но вокруг меня был лес. Точнее, не сам лес, а его край. Там, где кончались деревья, чуть спускался вниз берег неширокой реки, с одной стороны заросшей камышом. Светило солнце. Покидать красивое место мне не захотелось. Я направился к реке, но быстро остановился. На мелководье, стоя по колено в воде, подоткнув длинное платье, что-то полоскала красивая женщина. Она неохотно распрямилась, отжала то, что стирала, потом медленно развернулась ко мне.
— За мной? — спросила она равнодушно, хотя мне ее спокойствие показалось напускным.
Только когда она полностью повернулась ко мне, я заметил, что она беременна, причем срок уже очень поздний.
— Вовсе нет, — ответил я.
Она вздохнула, буркнула «не верю», выходя из реки, но мы не успели больше сказать ни слова. Дальнейшие события разворачивались настолько стремительно, что я действовал быстрее, чем думал.
Из леса очень быстро, словно внезапно материализовавшись (спустя некоторое время я понял, что, видимо, так оно и было), вырвались с треском трое монстров. Именно монстров, по-другому нельзя обозвать эти чудовищные клыкастые хари с капающей слюной, огромные когтистые лапы, выворачивающие при прыжках куски дерна, и нелепые на вид, но очень легкие в движении туши. И бросились они на женщину. Она молча, хотя на лице у нее был ясно написан страх, держась одной рукой за большой живот, вторую вскинула вверх и вперед, сжимая в пальцах неизвестно откуда взявшийся синий кристалл. Монстр, бежавший первым, споткнулся, и морда у него начала тлеть синеватым огнем, он взвыл, падая. Двое других обогнули его и кинулись на женщину с двух сторон. Наверное, одного бы из них она успела бы остановить, но это я понял позже. Я находился почти на линии между ней и ближайшим ко мне монстром. И мои навыки сработали быстрее мыслей. Бластер, самый маленький из тех, что я мог выбрать, как будто сам оказался у меня в руке, и лазерный луч срезал обоих оставшихся в живых монстров практически одновременно на почтительном расстоянии от женщины.
Так я познакомился с Араэллой. Потомственная, но опальная колдунья, зачавшая ребенка в результате таинственного обряда, возлагавшая на этого ребенка самые экзотические надежды. Впрочем, на рождении ее сына было завязано немыслимое количество событий. В основном, военных. В том мире была война. Долгая, многолетняя, магическая. Тяжелая, как все войны. Там, в мире войны, я провел больше трех недель. Описывать подробно не хочется. Что описывать? Грязь, кровь, страх, смерть? Это не в моих силах.
Там был другой язык. Мне трудно было общаться с людьми. Многие слова похожи, но звучат как-то не так. Многие слова имеют латинизированные корни, и приходится некоторое время думать, вспоминая что-либо подобное. Постепенно я втянулся. Араэлла охотно общалась со мной, не менее охотно пользуясь моей помощью. Как я понимаю, хоть она и не говорила этого, ее больше всего интересовал бластер. Магический луч, вырывающийся из немагической вещи. Бластер давал мне преимущество в любых военных действиях, и Араэлла и ее соратники очень ценили это. Я принял их сторону просто потому, что так получилось, так распорядилась судьба, что Дверь бросила меня туда, где Араэлле и ее нерожденному младенцу грозила смертельная опасность. Враги разделались бы с ней в тот день, если бы не мое появление. Это обстоятельство превращало меня в глазах многих в некоего посланца богов. Признаться, это лестно.
Но мне совсем не хотелось задерживаться в этом воинствующем мире. Дверь, через которую я прошел, закрылась и не появлялась больше; маги, окружавшие меня, произносили многозначительные и расплывчатые фразы насчет переходов в другие миры. В поисках Двери мне помогла Араэлла. Она познакомила меня со Стражем переходов. Обыкновенный маг (да, вот так я начал рассуждать спустя какие-то две недели, я, не знавший до этого о магии ровным счетом ничего), бородатый мужчина лет сорока с серьгой в форме звезды в ухе. Он мрачно рассматривал меня и бурчал что-то неразборчивое. Как оказалось, это его нормальная манера общения. Постепенно мы разговорились. Ему пришлось говорить погромче и помедленнее, чтобы я его понимал, и мне удалось у него выяснить, что Дверь есть буквально недалеко от его дома, только она открывается в новолуние.
И в новолуние, получив от Араэллы большую сумму денег (великолепной чеканки золотые монеты), я покинул этот мир. Араэлла оставалась в безопасности в замке лояльного ей клана, надеюсь, сейчас она уже успешно разрешилась от бремени и ее сын решит судьбу ее мира.
Мир, в котором я оказался после прохода через Дверь, не понравился мне совсем. Озлобленные, полудикие люди, правда, с полностью понятным мне языком, холод и, судя по их изможденному виду, голод. Зато Дверей там было много. Поднявшись на первый же встречный холм, я увидел сразу три. Потрясающее зрелище, но местные жители даже не дали мне полюбоваться, вокруг меня крутились трое, и все имели ко мне различные претензии. Там я не стал задерживаться. Ушел в ближайшую Дверь, надеюсь, оставил вредных дикарей в недоумении.
Следующий мир, четвертый по счету, это вот этот, в котором я могу на компьютере описать вкратце все, что со мной произошло. Здесь, выйдя из Двери, первое, что я увидел, это дорога. Причем асфальтовая, очень плохого, на мой взгляд, качества. По дороге ехали машины. Типичный прошлый век. Или конец позапрошлого. Машины как машины. Дымят. Воняют. Сейчас-то я уже привык, а в первый момент запах меня обидел. У нас так транспорт не пахнет. Дорога была двусторонняя, я выбрал то направление, в котором поток был больше и пошел, решив, что, наверное, приду в более крупный населенный пункт. Как впоследствии выяснилось, версия ошибочная, я шел прочь от большого города. Но не жалею.
Одна из машин остановилась и мужчина средних лет, лысый и круглый, предложил меня подвести. Бесплатно. Я, естественно, согласился. С ним мы доехали до небольшого полупустого то ли городка, то ли поселка. Там он избавился от меня, потому что я не внушил ему доверия, заявив, что не знаю, куда направляюсь, хорошо еще, языковых трудностей не возникло. Он что-то беззлобно проворчал под нос про обдолбанных наркоманов, моментально напомнив мне Стража переходов. Тот тоже бурчал что-то про любителей покурить грибы-поганки, после чего двери между мирами как раз и мерещатся.
Я пошел дальше. Следующей машиной, притормозившей около меня, был бежевый «форд» (это сейчас я уже разбираюсь в марках, а тогда я просто отметил — красивая машина). На этот раз за рулем сидела девушка. Эта встреча и оказалась переломной.
Напишу сразу — зовут ее Маша. Она выглядит моложе своих тридцати лет, у нее темно-русые пышные волосы и очень привлекательное лицо. Она стройная и невысокая, любит золотые украшения. Она слегка, едва заметно картавит, и это придает ее речи неповторимое очарование.
Маша понравилась мне с первого взгляда (а я-то всегда был уверен, что блондинки не в моем вкусе). С ней мы разговорились. Ее совершенно не шокировал тот факт, что мне все равно, куда идти. И неизбежно возникшие в разговоре моменты, характеризующие меня как полного идиота, ее тоже не очень-то и удивили. Она приняла мои странности, как данность, и это было очень приятно.
Это я заметил не сразу. Но когда заметил, на некоторое время буквально потерял дар речи. На Маше был явственно виден след межмировых Дверей. Именно след, слабосветящийся отсвет, шлейфом сопровождавший ее. Обычно людям это совсем не свойственно, в мире Араэллы такой след был только у Стража перехода. Сначала я немного испугался, сам не знаю чего. Но почему-то мне показалось, что Маша не Страж, хотя уверенности у меня никакой не было и быть не могло, не настолько я был уверен в своем видении. Я решил быть готовым ко всему. Даже к тому, что этот след — обман, и Маша ничего не подозревает о существовании других миров.
Она пригласила меня ехать с ней в столицу и привела меня в гостиницу передохнуть, потому что устала за рулем. Была ненавязчивая беседа, было пиво, от которого, честно признаться, меня слегка повело, да и Машу, по-моему. И как-то так само собой получилось, что мы заговорили о том, откуда я, и о том, что за след на ней. И след этот вспыхнул в момент произнесения слов о нем.
Возникнув однажды, наша откровенность зашла далеко. Я рассказал Маше, откуда я взялся здесь, а она в ответ попыталась объяснить мне, кто она такая. Но даже то, что я понял – записывать не буду. Сложно и опасно. Да и вообще, предполагаю, что всей правды о ней словами не передать даже при всем желании. Но и то, что было сказано, породило доверие между нами, а закончилось весьма приземленно.
Теперь я немного жалею. Теперь, когда Маша помогла мне обменять мое золото на местные деньги, когда я, разбогатев, обустроился более-менее в этом мире, теперь иногда мне кажется, что тот первый легкий секс в провинциальной гостинице немного отчуждил нас. Не стоило торопиться. А, может, я и ошибаюсь. Может быть, просто у Маши своя жизнь, работа, человек, с которым она живет, и вообще своя судьба, а я изначально явился чужеродным элементом. И если мы и близки друг другу, то нас сближает отнюдь не жизнь в этом мире, а, наоборот, непринадлежность ему.
И все равно я вспоминаю о том, какая она, Маша, вспоминаю ее нежную кожу, запах ее пушистых волос, ощущение от ее рук, свои чувства в тот момент, ничего подобного я в жизни не испытывал; и эти воспоминания удивительным образом согревают меня. Романтик я. Ну и глупо.
Решил продолжить писать, видимо, это вошло в привычку. Распечатаю потом эти листки и возьму с собой, на память. А в том, что придется покидать этот мир, я не сомневаюсь.
Проснулся я сегодня со странным ощущением опасности, нависшей надо мной. И кошмары вроде не снились, и настроение было хорошее, и с Машей я вчера встречался. Ну все у меня хорошо, а чувство настороженности не проходит. И я поневоле начинаю прислушиваться к своим ощущениям, ждать чего-то нехорошего, а между делом прикидывать, где поближе находятся Врата. И я…
Позвонила Маша. Предложила встретиться, и предчувствие завыло, как сирена. Неужели дело в ней? Так не хочется в это верить, хочется оставаться романтиком, влюбленным в очаровательную девушку.
Она заедет за мной, мне даже кажется, что я уже слышу звук ее подъезжающей машины, благо квартира моя на первом этаже. Как замечательно это звучит в одной местной книге, которую Маша давала мне почитать: «А что это за шаги такие на лестнице? — А это нас арестовывать идут. — А, ну-ну.»
Вот я и додумался, похоже, до главного. Вот вам и загадочная сущность со следом межмировых Дверей. Ну ничего, здесь совсем недалеко как раз и находится одна Дверь, позавчера я видел ее во вполне активном состоянии.
***